Фёдор Плевако

Фёдор Никифорович Плевако родился 25 апреля 1842 года в Троицке Оренбургской губернии. Отец — надворный советник Василий Иванович Плевак, мать — Екатерина Степанова, по преобладающей у биографов версии из казахской семьи, кочевавшей близ города. Сама она вспоминала на склоне лет: «Жили мы в степи, недалеко от Троицка, в войлочной кибитке. Жили очень богато, кибитка была в коврах».

Родители, отчасти по сословным соображениям, не состояли в церковном браке, и двое их детей — Фёдор и Дормидонт — считались незаконнорождёнными. Отчество Никифорович взято по имени крёстного отца старшего брата, и в метрике стояла фамилия Николаев. В университет он поступал уже с отцовской фамилией «Плевак», а по окончании прибавил к ней букву «о» и произносил с ударением на последнем слоге.

Летом 1851 года семья переехала в Москву, и осенью братьев отдали в Коммерческое училище на Остоженке. Учились они хорошо, особенно Фёдор, отличавшийся математическими способностями: к концу первого года имена братьев занесли на «золотую доску» училища, их отметил инспектировавший заведение принц Ольденбургский.

Через полгода после этого обоих исключили — как незаконнорождённых, при том что плату за учёбу вносили аккуратно. «Нас объявляли недостойными той самой школы, которая хвалила нас за успехи», — вспоминал он позже. Осенью 1853 года хлопотами отца братья были приняты в Первую Московскую гимназию сразу в третий класс; в том же году и в тот же класс поступил Пётр Кропоткин. Отец умер, пока сыновья ещё учились.

Плевако окончил юридический факультет Московского университета и стал присяжным поверенным — то есть адвокатом в том смысле, в каком эта профессия появилась в России после судебной реформы 1864 года.

Слава пришла к нему как к судебному оратору. Его речи публиковали газеты, на процессы с его участием ходили как в театр, а сам он получил прозвище «московский златоуст». В 1907 году он стал действительным статским советником — чином, соответствовавшим генеральскому, что для адвоката было редкостью. Был ктитором, то есть церковным старостой и попечителем, московского Успенского собора.

Умер 5 января 1909 года в Москве. Фамилия его вошла в язык: «найти своего Плевако» до сих пор означает найти защитника, способного выиграть безнадёжное дело.

Слава Плевако невозможна вне одного обстоятельства: судебной реформы 1864 года, которая ввела в России суд присяжных. До неё судьба дела решалась чиновником по бумагам, и красноречие защитника не имело адресата. Разобрать это устройство стоит — оно объясняет и его случай, и нынешние споры вокруг присяжных.

Присяжные — не юристы, а обычные люди, отобранные по жребию. Они отвечают не на вопрос «какое наказание назначить», а на вопрос «доказано ли, что подсудимый это совершил». Право решает судья, факт решают присяжные, и это разделение — вся суть конструкции.

Отсюда и роль речи. Судью-профессионала убеждают ссылками на нормы и практику; двенадцать посторонних людей — связностью истории, здравым смыслом и правдоподобием. Речь для присяжных не украшение процесса, а способ передать им картину произошедшего так, чтобы она сложилась. Именно поэтому золотой век судебного красноречия в России совпал с первыми десятилетиями суда присяжных, и потому же после его фактического сворачивания фигура «великого адвоката» из общественной жизни исчезла.

Второе, что даёт эта конструкция, — оправдательные приговоры. Присяжные не связаны ведомственной статистикой и не отвечают за раскрываемость; они могут оправдать, если сомневаются, и делают это несопоставимо чаще, чем профессиональный суд. Отсюда и постоянный спор: одни видят в этом гарантию против обвинительного уклона, другие — риск оправдания виновных по сочувствию.

И третье, о чём в разговорах о Плевако забывают. Присяжный не обязан объяснять своё решение, а вердикт нельзя пересмотреть по существу — только по нарушениям процедуры. Это делает работу защитника единственным в своём роде занятием: у него один шанс и одна аудитория, которая не задаст уточняющих вопросов и не прочтёт письменных возражений. Всё решается в зале и вслух.